Thursday, May 5, 2016

Фон Фохт Н. А. Китайская казнь

Ровинскийн дүрсэлсэн цаазын ялыг өөр хүн бичсэнийг оллоо. Гэрэл гэгээ алга. Монголчууд цээрлээд цаазыг гүйцэтгэдэггүй байсан болохоор Өргөөгийн хятадуудыг хөлсөлдөг байж. Ер нь Ровинскийн дурдатгалууд сонирхолтой, уншаарай:
1. Монголчууд ба архи
2. Жа ламын олз
3. Лам нарын талаар
4. Монголчуудын цааз

5. Монголчуудын нутаглуулах ёс  

Среди материалов о "старой" Монголии попалась мне статья Н.А. фон-Фохта, описывающая действо, показавшееся мне знакомым. Похожее описание китайской казни, сделал П.А.Ровинский, речь идёт об одном и том же наказании преступников. Решил познакомить вас с найденной статьёй, она читается легче, а прежнюю статью П.А. Ровинского "Мои странствования по Монголии", пришлось пересказывать из-за текста, напечатанного "старым" шрифтом. 

ФОН ФОХТ Н. А. КИТАЙСКАЯ КАЗНЬ. 
(Статья эта доставлена нам Николаем Александровичем фон-Фохтом при следующем письме: "Покойный брат мой, служивший в конце 60-х и начале 70-х годов чиновником особых поручений при генерал-губернаторе Восточной Сибири, М. С. Корсакове, незадолго перед своей кончиной, передал мне различные бумаги, между которыми я нашёл препровождаемое при сем интересное описание казни 24-ти человек монгол в Урге", в декабре 1870 г. Описание это составлено, по словам брата, переводчиком, состоявшим при русском консульстве в Маймачине и сопровождавшим брата во время одной из его командировок к границам Китая. К сожалению, фамилия этого переводчика у меня изгладилась из памяти"). 

Около двадцатых чисел декабря 1870 года привезли в Ургу 24 человека монгол западного Халхаского аймака Саин-Ноина (Одно из 4-х Халхаских княжеств.), которые во время взятия инсургентами города Улясутая (Главный военный пункт в северной Монголии.) и нападения их на западные Халхаские княжества присоединились к ним и вместе производили грабежи; из них некоторые были шпионами. Когда инсургенты после разорения Улясутая ушли обратно, то эти монголы отстали от них и бродили на родине в Саин-Ноинском аймаке. Монгольский отряд, расположенный ныне в Курене Эрдыни-Цзоо (Где жил первый хутукта.), во время разведки поймал этих несчастных монгол и представил их ургинским правителям — амбаням, которые, находя их виновными в грабеже и других преступлениях, приговорили их к смертной казни и отправили приговор свой в Пекин к богдыхану на утверждение. Вскоре был получен богдыханский указ, которым повелено отрубить всем 24-м человекам головы. Старший ургинский манчжурский амбань предлагал младшему амбаню Цыцен-хану расстрелять этих монгол на том месте, где ныне расставлены пушки, привезенные из Пекина; но Цыцен-хан на это не согласился, отзываясь тем, что, во-первых, предлагаемое манчшурским амбанем место для казни преступников очень близко к Урге — святым местам, где имеют пребывание хутукта и прочие великие ламы, и, во-вторых, потому, что с этого места видна священная гора "Хан-ола" (царь гор), в виду которой по законам монгол нельзя совершать казней и проливать человеческую кровь. В случае нарушения сего закона, дух, вечно живущий в этой горе, может послать великие бедствия на окрестных жителей. Таким образом Цыцен-хан настоял на том, чтобы казнить преступников за китайским городом Маймаченом на северном склоне горы "Шара-хада", откуда не видна величественная гора "Хан-ола". Маймачен, торговый город, расположен в 3-х верстах восточнее от Урги, где имеет местопребывание русское консульство. В Урге казнь преступников всегда совершается до рассвета. Однажды два преступника, которые за буйство были приговорены к смертной казни, избавились от неё, благодаря лишь тому случайному обстоятельству, что маймаченский цзаргучей, которому было препоручено исполнение приговора, за темнотою ночи заблудился и прибыл к месту казни, когда уже было совершенно светло. Вообще в Китае казнят преступников на публичном месте днем, а Урга потому составляет в этом отношении исключение, что представляет ламайский монастырь, в котором постоянно живет до 10 тысяч лам и хутукта — живой представитель Абиды-бурхана. Монголы почитают непристойным производить в этих святых местах казнь днём и крайне недовольны, что маньчжурские власти в недавнее время стали казнить преступников в Урге. Они твёрдо убеждены, что такое нарушение народных обычаев было причиною наступления весьма холодных дней, ниспосланных разгневанным духом-хранителем священной горы. Меня крайне интересовало увидеть картину казни несчастных монгол, и я решился ехать на место, где должна была происходить эта ужасная церемония. В 3 часа утра 4-го февраля я был извещен нашими часовыми, что преступников повезли на телегах с зажжёнными фонарями к месту казни. Я поспешил за ними, взяв с собой несколько человек из консульства. Когда мы приехали на место, было ещё совершенно темно. Преступники были уже здесь и ожидали прибытия двух маньчжурских чиновников. На открытом пространстве была приготовлена монгольская войлочная юрта, в которой для сидения чиновников была поставлена скамейка, покрытая красным бухарским войлоком, а пред ней два столика, с расставленными на них пятью китайскими блюдцами, с китайскими конфетами и плодами; на каждом столике горела коротенькая и толстая красная свечка. Сзади юрты была раскинута палатка, для помещения наёмных палачей-китайцев, которые, в числе 10 человек, приняли на себя исполнение казни по 50 лан (50 лан составляют 100 рублей серебряной монетой.) за каждую голову. Палачи эти обыкновенно принадлежат к рабочему классу населения и в праздничные дни принимают на себя роли актёров в театрах. Возле юрты в 3 железных котлах варилось мелко искрошенное мясо с китайской лапшей, а в палатке грелась в двух таких же котлах вода. Преступников привезли на 12 телегах, запряженных верблюдами, под конвоем 100 человек монгольских солдат, вооружённых фитильными ружьями и пиками с длинными бамбуковыми древками, и 20 человек монгольских чиновников, также вооруженных саблями, весьма древнего образца. Преступники размещались на каждой телеге по два, закованные в кандалы. Как монгольские чиновники, так и солдаты были уже пьяны, что делалось, вероятно, для храбрости. Преступники не вступали в разговор с посторонними, и каждый читал и бормотал тибетские молитвы, отпевая себя и молясь за свою душу; по временам слышалось между ними восклицание "ай гыген" (Гыген — ургинский хутукта.). *Хутукта - (монг. хутагт — "святой") Через час после нашего приезда прибыли два маньчжурских чиновника в китайских телегах, весьма похожих на гробницу; оба чиновника были одеты в красные плащи и башлыки. Остановившись у юрты, они вышли из телег, и старший из них обратился к монгольским чиновникам, приветствовавшим его коленопреклонением, с вопросом, все ли преступники налицо. Получив утвердительный ответ и не заходя в юрту, он отдал приказание, чтобы солдаты расположились по своим местам. Из них десять человек с заряженными ружьями стали у юрты, а остальные построились покоем, оставив посредине довольно большую квадратную площадь. Над дверьми юрты была вывешена красная китайка около 3 аршин длины. Приказав затем угостить преступников, распорядитель с другим чиновником вошли в юрту. Монголы тотчас же понесли к осуждённым два котла с супом, а тот монгол, который нес третий котел с мясом, второпях споткнулся и пролил весь суп; кроме того, были принесены несколько фляг китайской водки. Преступники с жадностью набросились на принесенную пищу и особенно не забывали угощать себя водкой; некоторые ели и пили сидя, другие — лёжа. В то же время между телегами, в виду преступников, в двух котлах с горячей водой, принесенных из-за палатки палачей, нагревались две железные секиры, длиною около пяти четвертей и шириною вершка полтора, с деревянными коротенькими рукоятками, 4 ножа немного меньших размеров и 2 топора с длинными топорищами. Палачи сидели возле котлов, постоянно подкладывая под них дрова и любуясь своими инструментами, старались их нагреть возможно более, чтобы при совершении казни железо смертоносных орудий не прилипало к человеческому телу (Так как казнь происходила зимою.). На всех лицах палачей было заметно выражение крайнего довольства, ибо, кроме непримиримой вражды к монголам, они получили возможность заработать в самый короткий срок 2.400 рублей серебр. монетой. Палачи были одеты в красные передники и с колпаками на головах, а у каждого преступника на спине за поясом была воткнута длинная доска с надписью: "По высочайшему повелению подлежащий к смертной казни такой-то". Затем были привезены 24 клетки, выкрашенные красною краской. Каждая отсеченная голова помещалась в отдельной клетке, с привязанною к ней дощечкой с надписью: "Саин-Ноинского аймака, хошуна такого-то князя, такой-то". Отрубленные головы подлежали отсылке на родину казнённых, для устрашения народа, а деньги наемным палачам по закону платят родовичи преступников. Окончив кормление осуждённых, монгольские чиновники доложили об этом маньчжурским и получили приказание приступить к казни. Все телеги были поставлены в одну прямую линию, а палачи начали привязывать к ним преступников, положив их поперек телег, каждого головой к колесу так, чтобы шея преступника приходилась на ободе колеса. Сорвав с несчастных шапки, палачи оставили их в тех костюмах, в которых они были привезены. Преступники в это время были совершенно пьяны, ничего не говорили и безропотно покорялись своей участи. Через несколько мгновений палачи засуетились, блеснул топор, и первая голова, отделившись от туловища, покатилась на холодную землю... Я ушёл в юрту, чтобы избавиться от столь ужасного зрелища. Маньчжурские чиновники сидели на скамейке рядом, соблюдая между собою старшинство. Столики с разными яствами и свечами, о которых я упомянул выше, были теперь поставлены у самого входа в юрту, что, вероятно, означало жертвоприношение какому-нибудь богу войны или другому невидимому покровителю Китая. Других священных обрядов при этом не исполнялось; конфирмация преступникам была прочитана ещё накануне казни в тюрьме. Рубка голов продолжалась с четверть часа, причём палачи кричали, шумели и производили какой-то шипящий звук: жа-жа-жа и уо-уо-уо и т. п. Крика преступников не было слышно, ибо они были так плотно привязаны, что не могли кричать. Чиновники, исполнители этой казни, ни разу не подходили к преступникам и не осмотрели их, так что вместо виновных могли быть казнены другие, если бы того захотели монголы или требовали какие-либо обстоятельства. Я, между прочим, спросил их шутя: "отчего они лично не осмотрели преступников, быть может, их подменили дорогой другими?" Чиновники ответили мне, что подлог невозможен, а смотреть их они боятся. Страх их был понятен, потому что распорядители были старшие секретари амбанского ямуня, люди письменные и мирные. Наш разговор был прерван вошедшим монгольским чиновником, который, преклонив колено пред жертвоприношением и маньчжурскими чиновниками, произнёс: "отрублены 23-м преступникам головы". В тот же момент два монгола, стоявшие по сторонам жертвоприношения, швырнули столики с яствами в блюдцах и горевшие свечи. Когда же все вышли из юрты, 10 солдат дали залп из ружей, что означало исполнение богдыханского веления. Палачи, окончив свое дело, возвращались в палатку с обрызганными кровью лицами и руками; они разговаривали между собою шутливым тоном и смеялись. Я пошёл к обезглавленным трупам, из которых ручьями струилась свежая кровь и шёл теплый пар; головы лежали на земле с совершенно побелевшими лицами и закрытыми глазами. Мне после рассказывали наши русские, которые ездили вместе со мной, что секиры и топоры палачей ступились после отсечения нескольких голов, и что потом не могли отрубить головы с двух и трёх ударов, так что последние несчастные должны были вынести до 10 ударов. Толкаясь между монголами и возвращаясь к саням своим, я спросил одного монгольского чиновника: "отчего 23-м преступникам отрублены головы, а 24-го пощадили?" Он ответил мне, что у них есть иногда обыкновение прощать одному из преступников, поэтому одного увели к маньчжурским чиновникам просить прощения. Но, увы, ему не прощено и приказано отрубить голову. Несчастного снова повлекли к месту бойни. Он горько заливался слезами и умолял палачей не рубить ему головы. Но все было напрасно. Его положили на телегу к двум обезглавленным трупам и привязали головою к колесу. Палач с каким-то ожесточением начал наносить удары топором по шее. Преступник, не издавая звука, только страшными конвульсиями давал знать о теплящейся ещё искре жизни в его существе. Но прекратились и эти предсмертные движения, и с девятым ударом отлетела последняя 24-я голова. Этим окончилась казнь. Монголы вдруг засуетились, стали развязывать трупы и разбрасывать их на все четыре стороны, а отрубленные головы запирать в клетки для отсылки на родину казненных. Через несколько минут я покинул это страшное и позорное зрелище. Любопытство моё было удовлетворено, но и оставило тяжёлое, неизгладимое впечатление. 
Сообщил Н. фон-Фохт. Г. Ровно. 1898 г.

No comments:

Post a Comment